Главная > О творчестве > Статьи
Поиск на сайте   |  Карта сайта

Иван Андреевич Крылов

Аудио-басни
лепнина из полиуретана, фасадная лепнина европласт

 

Cтатьи

 

А. Бестужев-Марлинский

ИЗ СТАТЬИ «ВЗГЛЯД НА СТАРУЮ И НОВУЮ СЛОВЕСНОСТЬ В РОССИИ»

И. Крылов возвел русскую басню в оригиналь­но-классическое достоинство. Невозможно дать боль­шего простодушия рассказу, большей народности языку, большей осязаемости нравоучению. В каждом его стихе виден русский здравый ум. Он похож при­родою описаний на Лафонтена, но имеет свой особый характер; его каждая басня — сатира, тем сильнейшая, что она коротка и рассказана с видом простодушия. Читая стихи его, не замечаешь даже, что они стопованы — и это-то есть верх искусства. Жаль, что Крылов подарил театр только тремя комедиями. По своему знанию языка и нравов русских, по неистощи­мой своей веселости и остроумию он мог бы дать ей черты народные.


П. А. Вяземский

ИЗ СТАТЬИ «ИЗВЕСТИЕ О ЖИЗНИ И СТИХОТВОРЕНИЯХ И. И. ДМИТРИЕВА»

Издание басен поэта нашего, сличенного с русски­ми его предместниками и последователями, обогатило бы словесность нашу книгою, которой ей недостает: впрочем, мы богаты недостатками. Но хороших басен у нас довольно для того, чтобы родить желание любо­ваться своими богатствами и с разборчивостию заня­ться их оценкою.— По счастию, совершенство наше­го баснописца не испугало, а подстрекнуло к соревно­ванию многих истинных поэтов; прибавим; к сожале­нию, многих и подложных; но они неизбежные гаеры, следующие по пятам за каждым образцовым дарова­нием.
     В числе первых сыскался один, который не только последовать, но, так сказать, бороться дерзнул с на­шим поэтом, перерабатывая басни, уже им переве­денные, и басни превосходные, и мы благодарны ему за его смелость. Привлекая нас к себе, он не отучает от своего предшественника; и мы видим, что к общей выгоде дорога успехов, открытая дарованию, не так тесна, как та дорога, на коей, по замечанию остроум­ного Фонвизина, «двое, встретясь, разойтись не мо­гут, и один другого сваливает». Но г. Крылов, с иск-ренностию и праводушием возвышенного дарования, без сомнения, сознается, что, если не взял он предме­стника за образец себе, то, по крайней мере, имел в нем пример поучительный и путеводителя, угладив-шего ему стезю к успехам. Если и не ступать по сле­дам пробитым, то все легче идти по дороге, на коей уже значатся следы. Г-н Крылов нашел язык выработанный, многие формы его готовые, стихосложе­ние — хотя и ныне у нас еще довольно упорное, но уже сколько-нибудь смягченное опытами силы и мас­терства. Между тем забывать не должно, что он часто творец содержания прекраснейших из своих басен; и что если сие достоинство не так велико в отношении к предместнику его, который был изобретателем своего слога, то оно велико в сравнении с теми, которые не изобрели ни слога, ни содержания своих басен.

ПРИПИСКА

Если что из настоящей статьи могло сохраниться в памяти литературы нашей и отозвалось гораздо позднее в некоторой части нашей печати, то разве впечатление, что я излишне хвалил Дмитриева и, вместе с тем, как бы умышленно старался унизить Крылова. Всею совестью своею и всеми силами вос­стаю против правильности подобного заключения: признаю его ошибочным предубеждением или легкомысленным недо­разумением. В самой этой статье говорю о Крылове с искренним ува­жением.
Я признаю Дмитриева и Крылова идущими свободно друг другу навстречу или попутчиками, которые друг другу не мешают и могут идти рядом. За Дмитриевым признаю одно старшинство времени и, кажется, этой матема­тической истины оспоривать нельзя. У нас многие еще не по­нимают отвлеченной, тонкой похвалы; давай им похвалу плот­ную, аляповатую, громоздкую — вот это так. Нужно заметить еще, что Дмитриев в числе первых приветствовал и оценил первоначальные попытки соперника своего. Но всего этого не довольно для пристрастных и заносчивых судей наших: они хотят, чтобы я непременно свалил одного из двух, и, разумеет­ся, свалил именно Дмитриева. Но я воздержался от такого по­боища, во-первых, потому, что не признаю его справедливым; во-вторых, потому, что это было бы с моей стороны непрости­тельною неприличностью. Статья моя написана была вследст­вие предложения мне Санктпетербургского Вольного Обще­ства Любителей Российской Словесности, коему Дмитриев подарил рукопись свою и передал право издать ее в пользу Общества. Уместно ли было бы, при такой обстановке, вхо­дить мне в подробное рассмотрение высшей или низшей сте­пени дарования того и другого, а еще более признать неоспо­римое преимущество Крылова над Дмитриевым. Как я уже сказал: такого безусловного преимущества не признаю. Каж­дый из них оделен превосходными достоинствами, ему срод­ными; вкусы могут быть различны и друг друга оспоривать; но общая нелицеприятная оценка здравой критики может и должна воздавать каждому ему подобающее. О бестактно­сти, о нарушении первых правил вежливости, которые ока­зал бы я, принося Дмитриева в жертву Крылову в статье, по­священной в честь Дмитриева и в благодарность за подарок его литературному обществу, я уже не говорю: условия и за­коны ребяческой вежливости общежитейско­го приличия, сметливости, литературного и нравственного такта давно уже вычеркнуты из уложения литературного, остается мне только пред новыми законодателями виниться в моей закоснелой отсталости. Не знаю, разделял ли Крылов с другими напущенное против меня предубеждение; но в дово­льно долгих и постоянно хороших отношениях моих с ним не имел я повода подозревать в нем ни малейшего злопамятства. Впоследствии воспевший и окрестивший дедушку Крылова, так что, с легкой руки моей, это прозвище было усвоено всею Россиею, не считаю нужным оправдывать себя долее в покле­пе, возведенном на меня, а именно, что я не умею ценить да­рование великого и незабвенного баснописца нашего. Припо- минаю еще одно обстоятельство, которое ставят мне в вину. Когда-то, в Иванов день, написал я куплеты в честь именин­ника Дмитриева. В этих стихах упоминаю, кстати, о тезках его: Иване Лафонтене и Иване Хемницере. А зачем не упомя­нули вы и об Иване Крылове? строго и грозно допрашивает меня мой литературный следственный пристав.— Не упомя­нул я о живом Крылове в похвальном приветствии живому Дмитриеву по той же причине, по которой не стал бы выхва­лять красоту живой соперницы в мадригале красавице, перед которою хотел бы я полюбезничать. Кто-то — право, не по­мню, кто именно и где было напечатано,— намекает, что в басне: «Осел и Соловей» Крылов в стихах:

А жаль, что не знаком Ты с нашим петухом,

имел в виду Дмитриева и меня. Уж это слишком! Усердие не по разуму. Пожалуй, еще Крылов в минуту досады мог приме­нить меня к ослу,— но и этому не верю,— а решительно вос­стаю против догадки, что в лице петуха Крылов подразумевал Дмитриева. Ум и поэтическое чувство его были выше подоб­ной нелепости. Безусловный поклонник Крылова зашел уже слишком далеко. Зачем не вспомнил он стихов его:

И у друга на лбу подкарауля муху,
Что силы есть — хвать друга камнем в лоб.

У нас никак в толк не берут, что можно любить одного и не ненавидеть соседа его. Он хвалит Дмитриева — следовательно, он ругает Крылова. Вам нравятся блондинки — следовательно, брюнеток признаете вы уродами. Вы пьете красное вино — стало быть, нечего и потчевать вас шампанским. Извините: я и от шампанского не отказываюсь. Хозяин дома спрашивает за обедом гостя своего, чего хочет он: рюмку ли старого токая или старого кипрского вина? i tege i drugiego, отвечал поляк. И я тоже говорю: давайте мне Дмитриева и давайте мне Крылова. Нельзя не удивляться способу мышления и домашней логике рецензентов наших. Узка глотка их, узко их и зрение: в одной сейчас запершит, другое не обнимает двух предметов в настоя­щем виде каждого из них. Пристрастие за или против есть своего рода хмель. Он отемняет или искажает светлый и здра­вый рассудок и трезвую рассудительность. Может быть, оши­баюсь и льщу себе напрасно; но мне сдается, что я природою одарен этою трезвостью.

Я из числа тех, которые по врожденному чувству, по убеждению, по некоторому навыку сравнивать одни предметы с другими любят отдавать себе строгий отчет в впечатлениях своих. Мне кажется, что я знаю, за что хвалю и за что осуждаю. Могу ошибаться в выводах и заключениях своих; но все же, если и ошибаюсь, то сознательно, а не нао­бум, не случайно, не на выдержку. Многие часто судят по ка­ким-нибудь косвенным увлечениям; нет прямой и добросове­стной оценки, основанной на одном искусстве, на весы падают личные соображения, совершенно посторонние и побочные околичности, иногда даже более или менее политические со­чувствия: такой-то писатель не нравится потому, что он ари­стократ; с ним должно обходиться построже; не мешает, не грешно быть к нему и маленько несправедливым; другому мно­гое прощается и многое в нем превозносится, потому что он плебейнее, ближе подходит к разряду разночинцев. Критики редко стоят прямо и свободно, лицом к лицу, пред писателями, которых вызывают они на свой суд. Они пред ними стоят на колениях или лежат ничком, другим садятся на голову и при­давливают что есть силы. Правило их — вознести до небес или затоптать в прахе.

Дмитриев и Крылов два живописца, два первостатейные мастера двух различных школ. Один берет живостью и ярко­стью красок: они всем кидаются в глаза и радуют их игриво­стью своею, рельефностью, поразительностью, выпуклостью. Другой отличается более правильностью рисунка, очерков, линий. Дмитриев как писатель, как стилист более художник, чем Крылов, но уступает ему в живости речи. Дмитриев пи­шет басни свои; Крылов их рассказывает. Тут может явиться разница во вкусах: кто любит более читать, кто слушать. В чтении преимущество остается за Дмитриевым. Он ровнее, правильнее, но без сухости. И у него есть своя игривость и свежесть в рассказе; ищите без предубеждения — и вы их найдете. Крылов может быть своеобразен, но он не образцо­вый писатель. Наставником быть он не может. Дмитриев по слогу может остаться и остался во многом образцом для тех, которые образцами не пренебрегают. Еще одно замечание. Басни Дмитриева всегда басни. Хорош или нет этот род, это зависит от вкусов: но он придерживался условий его. Басни Крылова — нередко драматированные эпиграммы на та­кой-то случай, на такое-то лицо. Разумеется, дело не в назва­нии: будь только умен и увлекателен, и читатель останется с барышом,— а это главное. При всем этом не должно забы­вать, что у автора, у баснописца бывало часто в предмете не басню написать, «но умысел другой тут был». А этот умысел нередко и бывал приманкою для многих читателей, и приман­кою блистательно оправданною. Но если мы ставим охотно подобное отступление автору не в вину, а, скорее, в угожде­ние читателю, то несправедливо было бы отказать и Дмитрие­ву в правах его на признательность нашу. Крылов сосредото­чил все дарование свое, весь ум свой в известной и опреде­ленной раме. Вне этой рамы он никакой оригинальности, сме­ем сказать, никакой ценности не имеет. Цену Дмитриева пой­мешь и определишь, когда окинешь внимательным взглядом разнородные произведения его и взвесишь всю внутреннюю и внешнюю ценность дарования его и искусство его.


Ф. В. Булгарин

ИЗ ЗАМЕЧАНИЙ НА «ИЗВЕСТИЕ О ЖИЗНИ И СТИХОТВОРЕНИЯХ И. И. ДМИТРИЕВА»


Что касается до мнения автора о заслугах и дарова­ниях И. А. Крылова, то мы осмелимся сказать, что на­ходим оное слишком строгим и даже пристрастным. Ссылаемся на читателей: можно ли говорить таким образом о сем несравненном баснописце.
В числе первых (т. е. поэтов) сыскался один(т. е. Крылов), который не только последовал, но, так ска­зать, бороться дерзнул с нашим поэтом (т. е. Дмитрие­вым), перерабатывая басни, уж им переведенные, и басни превосходные, и мы благодарим его за сме­лость.
Как? И. А. Крылова мы должны только благода­рить за то, что он дерзнул бороться с И. И. Дмитрие­вым и осмелился подражать ему? — Но где это подра­жание? Слог И. А. Крылова совершенно различный, рассказ нимало не сходствует; план басен Крылова оригинальный, а язык его есть, так сказать, возвы шенное простонародное наречие, неподражаемое в своем роде и столь же понятное и милое для русского вельможи, как и для крестьянина. Прибавим к тому вымысел, печать гения, и мы решительно можем ска­зать, что И. А. Крылов есть первый оригинальный русский баснописец по изобретению, языку и слогу. Басни И. И. Дмитриева прелестны; но они не народ­ные русские. Главнейшее их достоинство есть чистота слога, и мы никак не согласимся с кн. П. А. Вяземским на счет достоинства Крылова. Вот что он говорит: «Между тем забывать не должно, что он (т. е. И. А. Крылов) часто творец содержания прекраснейших из своих басен, и что если сие достоинство не так велико в отношении к предместнику его (И. И. Дмитриеву), который был изобретателем своего слога и проч.».— Если бы в И. А. Крылове не было другого достоинства, кроме того, что он часто творец содержания прекрас­нейших своих басен, то и сего одного было бы много; но он также творец своего слога, который, хотя вовсе не похож на слог его предместника, но имеет необык­новенную прелесть для того, кто знает русский народ не в одних только гостиных. Слог басен И. И. Дмитри­ева, по нашему мнению, есть язык образованного светского человека; слог И. А. Крылова изображает простодушие и вместе с тем замысловатость русского народа; это русский ум, народный русский язык, облагороженный философиею и светскими приличи­ями. Содержание его басен представляет галерею русских нравов, но только не вроде Теньера, а вроде возвышенной исторической живописи, принадлежащей к русской народной школе.


П. А. Вяземский


ИЗ СТАТЬИ «ЖУКОВСКИЙ — ПУШКИН. О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН»

Многие с досадою жалуются, что у нас чужемыслие, чужечувствие, чужеязычие господствуют в сло­весности, что у нас мало своего, мало русского; что никто не старается дать поэзии нашей народное. Может быть, отчасти это и правда. Но, по справедливости, признаться должно, что и у нас встречаются яркие примеры такого литературного патриотизма, который даже и у немцев, и англичан мог бы показаться баснословным.
В доказательство тому привожу выписку из «Пись­ма на Кавказ» («Сын Отечества», 1825, № 3, стр. 313). Речь идет о новых баснях г. Крылова, напечатанных в «Северных Цветах».
«Они прекрасны, замысловаты, но... право, не хо­чется высказать,— по рассказу не могут сравняться с прежними его баснями, в которых с прелестью поэ­зии соединено что-то русское, национальное. В преж­них баснях И. А. Крылова мы видим русскую курицу, русского ворона, медведя, соловья и т. п. Я не могу хо­рошо изъяснить того, что чувствую при чтении его первых басен, но, мне кажется, будто я где-то видал этих зверей и птиц, будто они водятся в моей родите­льской вотчине».
В других землях требовали и требуют, чтобы дра­матические писатели, творцы эпических поэм, почер­пали предметы и вымыслы свои из отечественных ис­точников; но наш Шлегель увлекается гораздо далее в порыве пламенного патриотизма. Он не довольствует­ся отечественным пантеоном; он требует еще и отече­ственного зверинца, отечественного курятника, оте­чественного птичника. По нем, сохрани боже, чтобы русский баснописец употребил в басне своей, напри­мер, цесарскую курицу или швабского гуся; нет,— да­вай ему непременно куриц русских, гусей русских; поэтический желудок его не варит других, кроме рус­ских. Должно надеяться, что требования новой пиити­ки нашего законодателя возбудят покорное внимание будущих баснописцев; но одно меня тревожит за них: где будет предел его требованиям? Удовольствуется ли он тем, что его станут потчевать одною русскою живностью. Из последних слов приведенной выписки не высказывается ли требование живности доморо­щенной? Первые басни г. Крылова нравились литера­тору-патриоту, но чем? Ему казалось, что герои оных водились в его родительской вотчине. Искренно по­здравляем нашего Аристарха — помещика с родите­льскою вотчиною: не каждому литератору можно по­хвалиться подобною собственностью; поздравляем и с тем, что он имеет при ней куриц и соловьев, прият­ную пищу для желудка и ушей, хотя сожалеем вчуже, что в этой вотчине водятся медведи, потому что от них сельские прогулки могут вовлечь хозяина в неприят­ные встречи. Понимаем также, что для образованного помещика очень приятно иметь домашнего Лафонте-ка биографом-живописцем господского птичьего дво­ра; но пускай указатель новой пиитики царства бес­словесных сжалится немного над затруднительным положением баснописца, который в таком случае дол­жен приписаться к какой-нибудь вотчине, чтоб до­ставлять читателю своему приятные воспоминания о его домашнем хозяйстве. Должно надеяться, что в другом письме на Кавказ последуют пояснения и при­бавления, которые, к общему удовольствию, согласят выгоды читателей-помещиков с выгодами приписных баснописцев.

ПРИПИСКА

Вот и эта статейка способствовала заподозрить меня в не­уважении к Крылову. Не все грамотные люди умеют писать; это известно, за примером ходить далеко не нужно. Но мож­но, по крайней мере, было думать, что все грамотные умеют читать; а на деле выходит, что и этого нет. Как умеющему чи­тать могло бы померещиться, что я здесь нападаю на Крыло­ва? Не явно ли, что предмет суждений и насмешек моих — критик, требующий, чтобы Крылов был непременно постав­щиком доморощенных зверей, доморощенных животных. Он требует, чтобы каждая басня носила свое русское тавро, что­бы баснописец был именно русский гуртовщик, русский раз­носчик русских певчих птиц, а отнюдь не канареек и других заморских пернатых. Хорошенько допросить нашего крити­ка, он готов сознаться, что и Петр Первый напрасно водворил в России голландских коров. И то правда: это уже не басня, а гораздо поважнее басни — это история и статистика. Боже мой, до каких гнусностей может довести патриотизм, то есть патриотизм, который зарождается в некоторых головах, со­вершенно особенно устроенных. Признаюсь, я не большой и не безусловный приверженец и поклонник так называемой национальности. Думаю, что и Крылов не гонялся за национальностью: она сама набежала на него, прильнула к нему, но и то не овладела им. Вот, например, случай, который доказыва­ет, что он был более классик, нежели националист. Пушкин читал своего «Годунова», еще немногим известного, у Алек­сея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окон­чании чтения я стоял тогда возле Крылова. Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит: «Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши не хороша».— «Почему же не хороша? — отвечает он.— А вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей вос­хвалял божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округленными горбами, спереди и сзади: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хоро­шо и все прекрасно. Посмотрите на меня.— Так что же,— возражает проповедник,— для горбатого и ты очень хо­рош».— Пушкин расхохотался и обнял Крылова.

Национальность есть чувство свободное, врожденное: мы любим родину свою, народ, которому принадлежим, который наш и нас считает своими по тому же закону природы, по ко­торому любим себя, а в себе любим и семью свою, родителей, братьев, сестер. Захотеть же вложить это чувство в систему, в учение, в закон — это то же, что задушить его. Не следует су­живать воззрения свои, понятия, сочувствия. И те, и другие, чтобы отыскать место свое, требуют простора и воли. Литера­турная ли национальность, политическая ли, принятая в , смысле слишком ограниченном, ни до чего хорошего довести не может.


Ф.В. Булгарин


Из статьи «Возражения на статью, помещенную в № 4«Московского Телеграфа» под заглавием «Жуковский — Пушкин. О новой пиитике басен.Соч. князя П. А. Вяземского»

Я вижу, что мой критик не умел или не хотел по­нять меня, и так я объясняюсь с ним снова по пунк­там.
1} Я вовсе не хочу и не требую отечественного зве­ринца и птичника на Русском Парнасе.
2) Сказав, что в зверях и птицах, выведенных на сцену в баснях Крылова, узнаем что-то русское, наци­ональное, я объяснил в моей рецензии на Север. Цве­ты, что лучшие басни Крылова имеют то достоинство, что они не могут быть переведены на иностранные языки, ибо теряют свой национальный отпечаток. Всякому известно, что в баснях, под личиною зверей, выводятся на сцену люди с их нравами, обычаями, странностями, добродетелями и пороками. И так не лучше ли баснописцу почерпать предметы для своих басен из народного характера, изображать нравы оте­чественные, нежели представлять нам страсти, поро­ки и добродетели других народов? Не странно ли бы показалось, если бы, например, баснописец в русской басне, представляя судью, заставил его говорить как турецкого кадия, или французского мера? Басни И. А. Крылова тем-то и нравятся всем сословиям общества, что его действующие лица говорят языком, прилич­ным состоянию, которое выведено на сцену, и дейст­вуют, как бы действовал судья, купец или крестьянин в своем русском домашнем быту. Не спорю, есть бас­ни, так сказать, общего содержания, которые могут быть перенесены на сцену Франции и Италии, но даже и этот род басен имеет особенное достоинство у И. А. Крылова, по рассказу совершенно русскому, ко­торый столь же нравится в позлащенных гостиных, как и в крестьянской хижине. Вот почему именно И. А. Крылов признан первым русским и едва ли не пер­вым европейским баснописцем.
3} Спрашивается теперь, к чему критик вздумал го­ворить о моем пиитическом желудке? Пристойно ли это? — Пристойно ли применять мои уподобления к столу и пище! — Однако же я не удивляюсь этому, когда вспомню что мой критик любит такие поварен­ные сравнения. В предисловии своем к сочинениям Озерова, изданным в 1817 году, он назвал Поликсену барельефом пиршества. После этого, мудрено ли, что критик, не поняв меня, с Пар­наса перенес спор в кухню и велит мне жарить и ва­рить героев басен? Оставляю это на рассуждение моих почтенных читателей.

Должно ли мне отвечать на поздравления моего критика с родительскою вотчиною? К чему это введе­но в критику и распространено почти на целой 353 странице? Критик говорит: «Не каждому ученому можно похвалиться такою собственностью».— Жаль! ибо ученые руководствуются правилами мудрости и умеренности. Дай бог ученым умеренное достояние, ибо независимая жизнь много способствует усовер-шению в науках людям, умеющим ценить дары фортуны и не употребляющим их на вещи, недостойные образованного человека. Но я отдаляюсь от моего предмета, следуя за разногласными мнениями моего критика. Оканчиваю мою статью стихами Крылова, о котором был спор:

Так в людях многие имеют слабость ту же.
Все кажется в другом ошибкой нам;
А примешься за дело сам,
Так напроказишь хуже.



П.А. Плетнев

ИЗ СТАТЬИ «ПИСЬМО К ГРАФИНЕ С.И.С. О РУССКИХ ПОЭТАХ»

<...> Неизъяснимое простодушие Хемницера, очищенность и легкость Дмитриева, оригинальность, глубоко­мыслие, соединенное с простосердечием, и народность рассказа Крылова — вот красоты нашей апологиче­ской поэзии. Я приведу пример только из последнего, тем более, что он чаще других созидает для себя и предмет басни, и рассказ ее, «Орел и Пчела».

Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой:
Ему и то уж силы придает,
Что подвигов его свидетель — целый свет.
Но сколь почтен и тот, кто в низости сокрытой,
За все труды, за весь потерянный покой,
Ни славою, ни почестьми не льстится,
И мыслью оживлен одной,
Что к пользе общей он трудится.
Увидя, как пчела хлопочет вкруг цветка,
Сказал орел однажды ей с презреньем:
Как ты, бедняжка, мне жалка
Со всей твоей работой и с уменьем!
Да кто же после разберет
И отличит твои работы?
Я, право, не пойму охоты
Трудиться целый век, и что ж иметь в виду?
Безвестной умереть со всеми наряду.
Какая разница меж нами!
Когда, расширяся шумящими крылами,
Ношуся я под облаками,
То всюду рассеваю страх:
Не смеют от земли пернатые подняться,
Не дремлют пастухи при тучных их стадах;
Ни лани быстрые не смеют на полях,
Меня завидя, показаться.
Пчела ответствует: тебе хвала и честь!
Да продлит над тобой Зевес свои щедроты;
А я, родясь труды для общей пользы несть,
Не отличать ищу свои работы,
Но утешаюсь тем, на наши смотря соты,
Что в них и моего хоть капля меду есть.

Предмет приведенной мною басни есть одно из самых утешительных и высоких чувствований чело­веческого сердца. Поэт видел, что положение сей басни должно быть достойно своего предмета. Он из­брал для сего язык благородный, в некоторых местах возвышенный. В самом понятии об орле и пчеле нет ничего комического или забавного, потому что один служит изображением могущества, а другая — тру­долюбия. Таким образом, все употреблено, чтобы оставить в душе читателя чувство, располагающее более к задумчивости, нежели к удовольствию. Кра­соты поэзии разительны. Изображение страха, кото­рый наводит орел полетом своим на других живот­ных, верно и живописно. Если бы я привел теперь басни Крылова в другом роде, каковы, например, Де­мьянова уха, Любопытный и проч., которые сдела­лись народными; если бы я сравнил их с теми, в кото­рых он как живописец рисует современные события; то не знаю, графиня, согласились ли бы вы отдать преимущество Лафонтену перед этим Протеем апо­логической поэзии.



Ф.Сальфи

ИЗ «РАССУЖДЕНИЯ О ПЕРЕВОДЕ БАСЕН КРЫЛОВА»

Русская литература, выходя, так сказать, из своего младенчества, является уже столь сильною, что, застав­ляя нас хвалить ее при самом рождении, в то же время показывает, какою она должна быть со временем.

Познания и примеры других образованных наро­дов, предшествовавших ей на славном поприще, не мо­гут не иметь на нее сильного влияния. Но хотя они и показывают ей дорогу, ими открытую и проложенную, но есть много физических, нравственных и политиче­ских причин, которые предохраняют и предохранят ее природный гений от рабского и бесплодного подража­ния, часто искажавшего гении других народов. Пото­му, вероятно, что позднее появление умственных про­изведений России будет щедро награждено их ориги­нальностью. Доказательством этого могут служить бас­ни г. Крылова. Хотя литературы наши наполнены со­чинениями сего рода, однако ж басни Крылова пока­зывают отличные свойства писателя, народа, даже вре­мени. Это обнаруживается в сюжетах совершенно но­вых, несмотря на множество их у древних и новых пи­сателей, в простоте рассказа и изложения, часто оду­шевленного резкими местными обстоятельствами, рав­но и в важности и изяществе нравоучения, которого г. Крылов никогда не выпускает из виду.

Тридцать итальянцев подражали на своем языке басням Крылова. Все они, не зная русского языка, бо­лее или менее следовали переводу, гр. Орловым для сего приготовленному и который, без сомнения, дол­жно почитать вернейшим. Не имея возможности за­нять красоты подлинников, исчезающие в букваль­ном, прозаическом переводе, наши поэты по необхо­димости должны были подражать только сюжетам, ко­торые им дали. Посему подражания их должны были сделаться большею частию свободными — и, может быть, весьма немногие сходны с подлинником. Если это некоторым образом невыгодно оригиналу, зато об­ращается к выгоде переводчиков. Предоставляя пол­ное право изобретения г. Крылову, подражатели его более или менее изменили форму его басен; от сего в их подражаниях происходит удивительное разнообра­зие способов выражения, гораздо большее, нежели какое показали доныне итальянские баснописцы... Некоторые итальянские подражания отличаются какими-то цветами языка; другие каким-то обилием рассказа, доказывающим богатство ума. Некоторые поэты, кажется, обольщаются украшениями и нежностию; другие, гораздо умереннее, едва терпят самые скромные и естественные прелести. Иная басня явля­ется робкою и скромною; другая смелою, свободною, поражающею остротой и колкостью. Я весьма далек от того, чтобы одни предпочесть другим, и ограничи­ваюсь тем, что сказал об их достоинстве. Мне кажется замечательным и наиболее отличающим сие поэтиче­ское собрание в эпоху, в которую оно явилось, это счастливое соединение стольких людей, различных отечеством, законами и языком, усердно с различных сторон стекшихся для исполнения прекрасного лите­ратурного предприятия. В самом деле, редкое и при­ятное явление — это к одному делу стечение умов от Севера, Запада и Юга! Кто не скажет, что они стреми­лись сблизиться, познакомиться, насладиться взаимно и что ныне более, нежели когда-либо, стараются пока­зать выгоду взаимного сообщения сведений и дарова­ний, желая доставить народам ту степень образова­ния, которая одна только может утвердить благоден­ствие Европы. Подлинно, ни в какое другое время не было сделано столько переводов классических произ­ведений образованнейших народов. Не говоря о бас­нях Крылова, нет ни одного отличного сочинения французского и английского, которое не было бы пе­реведено на итальянский язык.
После этого, мне кажется, собрание басен Крыло­ва может почесться не только памятником трех лите­ратур: русской, французской и итальянской, но еще доказательством той ученой сообщительности, кото­рая отличает нынешние народы и век, ее возбуждаю­щий. По сим двум важным отношениям, оно, без сомнения, приобретет внимание публики.


П.-Э. Лемонте

ИЗ «ПРЕДИСЛОВИЯ» К ИЗДАНИЮ БАСЕН КРЫЛОВА НА ФРАНЦУЗСКОМ И ИТАЛЬЯНСКОМ ЯЗЫКАХ

Баснями г. Крылова открылся славный период, в который Россия, испытав себя в литературе, так ска­зать, заморской, увидела у себя и словесность истин­но народную, и публику, ей внемлющую. Басни сии, думаю, и доныне составляют то, что Парнас Невский имеет совершеннейшего. Ни один народ не имеет баснописца, который бы превзошел сего писателя в новости рассказа и изобретения. Почти все его басни принадлежат собственно ему. Рассказ его отличается тонкостию под видом простосердечия, и правдоподо­бием и усеян веселыми и остроумными подробностя­ми. Он с отменным искусством употребляет краски местные, и кисть его, прямо русская, показывает, как в зеркале, необыкновенное подобие народа, который заемлет столько же простоты от праотеческого образа своей жизни, сколько тонкости ума от положения своего в обществе человеческом. Изобретение в бас­нях г. Крылова вообще исполнено ума. Он редко игра­ет своими уроками; нравоучение его открыто и твер­до, иногда даже сбивается на эпиграмму, или на ту об­щую сатиру, которая есть оружие добродетели. Слог его, которого совершенство живо чувствуют его еди-ноземцы, совокупляет в себе два рода красот, недо­ступных для переводчиков: с одной стороны, он оби­лует словами звукоподражательными, а с другой — он искусно извлекает из наречия простонародного са­мые, так сказать, удобные и нежданные выражения, которые сами собою пробуждают множество поня­тий, чувствований и воспоминаний, любезных рус­ским. К счастию русского языка, одна и та же эпоха являет в нем г. Карамзина и г. Крылова, и оба они ока­зывают ему важные и разнообразные услуги. Первый из них возвышает ту часть сего языка, которая при­лична достоинству Истории, второй изощряет в нем то, что способно к списыванию нравов. Можно ска­зать, что г. Карамзин дает избираемым им словам гра­моты на благородство, а г. Крылов наделяет слова своего выбора патентами на ум.
Таков писатель, которого граф Орлов, страстный к славе своего отечества, желал распространить знаме­нитость по сию и по ту сторону Альпийских гор; тако­во творение, которым он хотел обогатить литературы французскую и итальянскую. Каких прав не имел он на успех сего предприятия, полезного трем народам! Италия не забыла еще, что она ему обязана драгоцен­ными Историческими записками о Неаполитанском королевстве и двойною Историею музыки и живопи­си в Италии. Франция благодарна ему за предпочте­ние, которое он оказывает нашему языку разными своими сочинениями и за описание его путешествия по южным нашим провинциям; посему-то благодар­ность двух народов изъявилась готовностию их писа­телей способствовать его намерению. Г. Сальери, уче­ный критик и достойный продолжатель Женгене в прекрасной его Истории литературы итальянской, по­святит особое предисловие тому, что касается до муз Авзонии в этом собрании басен г. Крылова. Я скажу только об участии, которое приняли в оном поэты французские.
Число их почти равняется числу сих басен. Такое стечение нимало не удивительно. Франция, движимая великодушным чувствованием, начинавшим возвы­шать любовь к отечеству до любви к человечеству, приветствовала улыбкою первое стремление России к образованности и словесности

То, что мы сказали о его слоге, богатом зву­коподражаниями и выражениями, так сказать, срод­ными народу и нравам его отчизны, довольно ясно уже доказывает, что сии местные красоты неудобопереносимы в другой язык. Крылов, переселенный та­ким образом под чужое небо, не был бы узнан своими соотечественниками, так как и мы не узнаем Монтеня и Лафонтена в самых лучших переводах. Посему дол­жно было оставить напрасные попытки переводить поэзию его басен, а ограничиться подражаниями, для которых дельность содержания, прелесть и новость подробностей доставляют писателям всех стран удоб­ный запас. Для облегчения сих подражаний, граф Ор­лов начал переводить басни своего единоземца на французский язык прозою и как можно ближе к под­линнику, и над сим, уже готовым запасом трудились поэты французские и итальянские, с свободою талан­та и отбросив все препоны, противополагаемые тек­стом подлинным. Таким образом, из творения г. Кры­лова до нас дойдет все, что могло перейти за пределы России, и новые красоты, без сомнения, заменят те, которых нам не суждено постигнуть.

Суд о сих подражаниях принадлежит читателю, у которого они теперь перед глазами. Каково б ни было его мнение о каждой из сих басен отдельно,— но его, наверное, удивит и пленит чрезвычайное разнообра­зие тонов и красок целого. И никогда столь великое число отличных писателей не производило общими си­лами такого дела, которое, не взирая на особый отпеча­ток таланта каждого из них, долженствовало быть иг­рою их превосходства. В сем состязании я вижу неко­торое подобие турнира, как бы празднуемого в Пари­же в честь чужеземного баснописца, куда со всех вер­шин французского Парнаса сошла толпа витязей и амазонок, и званием и оружием различающихся.


А.С. Пушкин

О ПРЕДИСЛОВИИ Г-НА ЛЕМОНТЕ К ПЕРЕВОДУ БАСЕН И. А. КРЫЛОВА

Любители нашей словесности были обрадованы предприятием графа Орлова, хотя и догадывались, что способ перевода, столь блестящий и столь недостаточ­ный, нанесет несколько вреда басням неподражаемо­го нашего поэта. Многие с большим нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте; оно в самом деле очень замечательно, хотя и не совсем удовлетворите­льно. Вообще там, где автор должен был необходимо писать понаслышке, суждения его могут иногда пока­заться ошибочными; напротив того, собственные до­гадки и заключения удивительно правильны. Жаль, что сей знаменитый писатель едва коснулся до таких предметов, о коих мнения его должны быть весьма любопытны. Читаешь его статью с невольной доса­дою, как иногда слушаешь разговор очень умного че­ловека, который, будучи связан какими-то приличия­ми, слишком многого не договаривает и слишком час­то отмалчивается.
Г-н Лемонте, входя в некоторые подробности каса­тельно жизни и привычек нашего Крылова, сказал, что он не говорит ни на каком иностранном языке и только понимает по-французски. Неправда! резко возражает переводчик в своем примечании. В самом деле Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучил­ся древнему греческому. В других землях таковая ха­рактеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означени­ем года их рождения и подробностями послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев о всем, что до нас касается.

В заключение скажу, что мы должны благодарить графа Орлова, избравшего истинно народного поэта, дабы познакомить Европу с литературою Севера. Ко­нечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, мо­жем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно оста­нутся любимцами своих единоземцев. Некто справед­ливо заметил,- что простодушие есть врожденное свойство французского народа; на­против того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и жи­вописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов.

Р. S. Мне показалось излишним замечать некото­рые явные ошибки, простительные иностранцу, на­пример сближение Крылова с Карамзиным (сближе­ние, ни на чем не основанное), мнимая неспособность языка нашего к стихосложению совершенно метриче­скому и проч.


В.Г. Белинский

БАСНИ И.А. КРЫЛОВА. В ДЕВЯТИ КНИГАХ

Всё басни Крылова прекрасны, но самые лучшие, по нашему мнению, заключаются в седьмой и вось­мой книгах. Здесь он, очевидно, уклонился от прежне­го пути, которого более или менее держался по преда­нию: здесь он имел в виду более взрослых людей, чем детей; здесь больше басен, в которых герои — люди, именно все православный люд; даже и звери в этих баснях как-то больше, чем бывало прежде, похожи на людей. В самом стихе ясно видно большое улучшение. Вот лучшие, по нашему мнению, басни в седьмой и восьмой книгах: «Совет Мышей», «Мельник», «Мот и Ласточка», «Свинья под Дубом», «Лисица и Осел», «Муха и Пчела», «Крестьянин и Овца» (едва ли не лучшая из всех басен Крылова), «Волк и Мышонок», «Два мужика», «Две собаки», «Кошка и Соловей», «Рыбьи пляски», «Прихожанин», «Ворона», «Лев со-старевшийся», «Белка», «Щука», «Кукушка и Орел», «Бритвы», «Бедный Богач», «Булат», «Купец», «Пушки и паруса», «Осел», «Мирон», «Волк и Кот», «Три Му­жика».
И в девятой книге, заключающей в себе одиннад­цать басен, талант Крылова еще удивляет своею си­лою и свежестию: для него нет старости! Нам особен­но нравятся следующие две басни:

Волки и Овцы

Овечкам от Волков совсем житья не стало,
И до того, что, наконец,
Правительство зверей благие меры взяло,
Вступиться в спасенье Овец,—
И учрежден совет на сей конец.
Большая часть в нем, правда, были Волки;
Но не о всех Волках ведь злые толки,
Видали и таких Волков, и много крат,—
Примеры эти не забыты,—
Которые ходили близко стад
Смирнехонько — когда бывали сыты.
Так почему ж Волкам в совете и не быть?
Хоть надобно Овец оборонить,
Но и Волков не вовсе ж притеснить!
Вот заседание в глухом лесу открыли;
Судили, думали, рядили
И, наконец, придумали закон.
Вот вам от слова в слово он.
«Как скоро Волк у стада забуянит,
И обижать он Овцу станет:
То Волка тут властна Овца,
Не разбираючи лица,
Схватить за шиворот и в суд тотчас представить
В соседний лес иль в бор».
В законе нечего прибавить, ни убавить.
Да только я видал: до этих пор
Хоть говорят: Волкам и не спускают —
Что будь Овца ответчик иль истец,
А только Волки все-таки
Овец в леса таскают.

Вельможа

Какой-то, в древности, вельможа
С богато убранного ложа
Отправился в страну, где царствует Плутон.
Сказать простое,— умер он;
И так, как встарь велось, в аду на суд явился.
Тотчас допрос ему: «Чем был ты? где родился?»
— «Родился в Персии, а чином был сатрап,
Но так как, живучи, я был здоровьем слаб,
То сам я областью не правил,
А все дела секретарю оставил».                     
—  «Что ж делал ты?» — «Пил, ел и спал,
Да все подписывал, что он ни подавал».
—  «Скорей же в рай его!» — «Как!
Где же справедливость?» —
Меркурий тут вскричал, забывши всю учтивость.
—  «Эх, братец! — отвечал Эак: —
Не знаешь дела ты никак.
Не видишь разве ты? Покойник — был дурак!
Что, если бы с такою властью
Взялся он за дела, к несчастью?
Ведь погубил бы целый край!..
И ты б там слез не обобрался!
Затем-то и попал он в рай,
Что за дела не принимался».

Вчера я был в суде и видел там судью:
Ну так и кажется, что быть ему в раю!


Н.В.Гоголь

В ЧЕМ ЖЕ НАКОНЕЦ, СУЩЕСТВО РУССКОЙ ПОЭЗИИ И ЕЕ ОСОБЕННОСТЬ
 
<...> Его притчи — достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа. Звери у него мыслят и по­ступают слишком по-русски: в их проделках между собою слышны проделки и обряды производств внут­ри России. Кроме верного звериного сходства, кото­рое у него до того сильно, что не только лисица, мед­ведь, волк, но даже сам горшок поворачивается как живой, они показали в себе еще и русскую природу. Даже осел, который у него до того определился в характере своем, что стоит ему высунуть только уши из какой-нибудь басни, как уже читатель вскрикивает вперед: «Это осел Крылова!» Даже осел, несмотря на свою принадлежность климату других земель, явился у него русским человеком... Словом — всюду у него Русь и пахнет Русью... Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительной и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец сли­лись в нем воедино. У него живописно все, начиная от изображения природы пленительной, грозной и даже грязной, до передачи малейших оттенков разговора, выдающих живьем душевные свойства <...> Этот ум, умеющий найти законную середину всякой вещи, который обнаружился в Крылове, есть наш истинно-русский ум. Только в Крылове отразился тот верный такт русского ума, который, умея выразить истинное существо всякого дела, умеет выразить его так, что никого не оскорбит выражением и не вос­становит ни против себя, ни против мысли своей да­же несходных с ним людей, — одним словом, тот верный такт, который мы потеряли среди нашего светского образования и который сохранился доселе у нашего крестьянина. Крестьянин наш умеет гово­рить со всеми, даже с царем, так свободно, как никто из нас, и ни одним словом не покажет неприличия, тогда как мы часто не умеем поговорить даже с рав­ным себе таким образом, чтобы не оскорбить его ка­ким-нибудь выражением. Зато уже в ком из нас дей­ствительно образовался этот сосредоточенный, вер­ный, истинно-русский такт ума — он у нас пользует­ся уважением всех; ему все позволят сказать то, чего никому другому не позволят; на него никто уж и не сердится...


Волк и Журавль